Редкий элемент

«Экономическими» стали называть в Российской империи в годы правления Екатерины Второй крестьян, принадлежавших прежде церковным учреждениям и иерархам. Однако история этой категории крестьянского сословия завязалась значительно раньше.

На вечный поминок души

Обзаводиться недвижимыми имениями русская церковь начала еще до монгольского нашествия. Скорее всего, уже приведший Русь к крещению киевский князь Владимир поддержал византийскую традицию, даровав своим церковным иерархам вотчины (то есть населенные земли) в качестве средств к существованию. А первым русским монастырем-землевладельцем был Киево-Печерский, в эпоху до прихода монголов не имевший в родном пределе равных себе по богатству.

К концу XIV века русская церковь, главным образом, в лице своих архиереев и монастырей вошла уже в число крупнейших земельных собственников. Именно в ту пору для ее монашества настало, как отмечали церковные историки, «лучшее время» – одна за другой открывались новые обители, так что в это столетие их появилось около восьми десятков – почти столько, сколько за предшествующие три века. Еще примерно 70 монастырей прибавилось в Московском государстве лишь за первую половину следующего столетия.

При этом и старые, и вновь созданные обители существовали, с одной стороны, на пожертвования, а с другой, обзаводились собственным хозяйством. Монастырские вотчины зачастую тоже изначально были дарами от паствы, к примеру, в качестве вклада на «вечный поминок души». Впрочем, именно с такой нацеленностью на Руси, следуя еще одному византийскому обыкновению, возводили и так называемые ктиторские (они же «вотчинные») монастыри, бывшие попросту собственностью их строителя – князя, другого представителя знати либо какого-то богача.

Впрочем, монашествующая братия иной раз и сама скупала земельные (в том числе и населенные) участки, становясь в один ряд со светскими помещиками. Правда, из этой шеренги церковные владельцы несколько выбивались благодаря своим привилегиям. Во-первых, перешедшие к ним в собственность земли уже нельзя было ни изъять, ни перепродать, поскольку они отныне считались непосредственно Божьими. Во-вторых, русские правители нередко жаловали церковным помещикам льготы (порой вместе с новыми вотчинами), освобождающие на время, а то и бессрочно от уплаты податей и отбывания различных повинностей. Поэтому в те времена, когда крестьянам еще не запретили переходить от одного помещика к другому, они порой и сами в поисках лучшей жизни предпочитали обосноваться на церковных землях, где им не приходилось иметь дело ни с княжескими сборщиками дани, ни со светским судом.

Но сама по себе принадлежность земель монастырю отнюдь не гарантировала крестьянам облегчение принимаемого ими на себя ярма: жизнь при церковных помещиках могла оказаться тяжелее, чем при светских. Поэтому их вражда с поселившимся неподалеку монахом-отшельником (распространенный сюжет в житиях русских святых) подпитывалась перспективой превращения его в хозяина окружающих угодий.

Несмотря на доводы в пользу монастырского землевладения (вроде того, что монахи, мол, не могут сами вести хозяйство, поскольку заняты почти непрерывными богослужениями), стремительно растущее богатство русских обителей начало вызывать беспокойство и в церковном стане. Так, в послании митрополита Киприана (датируемым между 1390 и 1405 гг.) к Афанасию, игумену расположенного близ Серпухова Высоцкого монастыря, говорилось о том, что инокам вообще-то не подобает ввязываться в мирскую суету даже ради управления хозяйством. Оттого, советовал тогдашний глава русской церкви, если кто-нибудь пожертвует обители населенное имение, то «быти селу под манастырем, еже николиже черньцу [то есть монаху] не быти в нем, но мирянину некоему богобоязниву приказати, и тому печаловатися бы о всякых делех».

Однако именно высказавший эти предостережения митрополит Киприан оставил старейшее из дошедших до нас и довольно подробное наставление о том, чем следует обременять монастырских крестьян. Документ этот известен как уставная грамота владимирскому Царевоконстантиновскому монастырю от 1391 г. (составленная, кстати, из-за крестьянских жалоб на тамошнего игумена, поскольку он, как объясняли ходатаи, «у нас емлет, чего иные игумены не имали»). В ней перечислены обязанности крестьян, живущих на землях этой обители, которая, к тому же, была по сути вотчиной самого Киприана как московского митрополита. «Сироты монастырские» (то есть крестьяне), среди прочего, должны обрабатывать ее поля и убирать хлеб, наряжать монастырь и его двор, ловить для него рыбу и даже бобров, ухаживать за монастырскими садами, приносить здешнему игумену дары на Пасху и в Петров день – и это лишь часть того, что вменялось им делать в пользу своих землевладельцев.

Заметим, к тому же, что этот перечень касается свободных людей, какими в упомянутое время оставались крестьяне. А ведь у церковных помещиков подобно светским были в ту пору еще и беспрекословные рабы – так называемые холопы.

Вместе с тем известны случаи, когда задолго до закрепощения крестьян (произошедшего, как известно, в конце XVI – начале XVII веков), жителей церковных имений удерживали там помимо их воли. Например, жалованная грамота великого князя Василия Второго Троице-Сергиеву монастырю (составленная между 1455 и 1462 гг.) посвящена уходу крестьян из владений этой обители в Угличском уезде. В ней, в частности, говорится о том, что людей, перешедших из монастырских селений в великокняжеские вотчины, а также «боярьские села», следует «вывести опять назад», то есть вернуть обители. При этом крестьянам, населяющим имения Троице-Сергиева монастыря в Угличском уезде, впредь запрещаются переходы к другим землевладельцам: «А которые люди живут в их [монастырских] селах нынеча, и яз княз великый тех людей не велел пущати прочь».

 

>Белозерский скит. Миниатюра из «Сборника» ХVII в. Бумага, темпера. Собрание Уварова, № 107, л. 64. ГИМ.

Белозерский скит. Миниатюра из «Сборника» ХVII в.
Бумага, темпера. Собрание Уварова, № 107, л. 64. ГИМ.

 

На миниатюре художник изобразил окруженный деревнями Белозерский скит Нила Сорского. Скит представляет собой комплекс деревянных сооружений, обнесенных деревянной же стеной. Жилые дома, расположенные около скита воссозданы худож- ником необычайно достоверно. Дома двухэтажные, с высоко прорезанными окнами. что характерно для русского Севера. На первом этаже находились помещения для скота, вторые этажи отводились под жилье.

Поварское, конюховое, истопничье

Кстати, простому населению жилось в архиерейских вотчинах, как правило, даже тяжелее, чем в прочих церковных. Поскольку некоторым монастырям покровительствовали правители или другая могущественная знать, такие обители не «тянули тягло» в пользу церковных иерархов. Напротив, монастыри, подчиненные, например, епархиальным архиереям (и, соответственно, жившие на их землях люди), обычно находились под сильным гнетом.

В XV – XVII веках хозяйство епархиальных архиереев устраивалось практически так же, как и у крупных светских феодалов. У церковных иерархов были свои бояре и стрельцы, а также огромный штат придворных, в том числе «десятинники» (управляющие участками), «заездчики» (сборщики податей), «недельщики» (своего рода приставы) и т. п. Монастырским крестьянам приходилось вносить разнообразные денежные и натуральные сборы и отбывать повиности в пользу не только своей обители, но и стоявших над ней владык. Тем более, что последние, в свою очередь, несли подобное бремя по отношению к первоиерарху.

Десятинникам, постоянно проживавшим на вверенных им участках, место давалось по сути еще и для их собственного «кормления». Поэтому присылались они обычно не более, чем на год, после чего переводились на другую должность. С собой десятинники привозили порой до двух десятков помощников, и вся эта ватага, зная, что ей отпущено время лишь до смены ее патрона, хозяйничала так, что невмоготу становилось не только крестьянам, но и низшему духовенству.

Мало того, поборы с населения архиерейских вотчин шли еще и самым разным приближенным владык. Так, собирали, например, «поварское» (причитавшееся поварам), «конюховое» (предназначавшееся архиерейским кучерам и конюхам), «истопничье», «полюдную пшеницу», «черный корм» (для «черных», то есть низших представителей дворни владыки). Задолженности при этом не прощали, но добивались ее отдачи, как это было заведено у светских правителей, истязаниями и избиениями.

Столь неприглядная картина вызывала отторжение и у некоторой части духовенства. Раздавались даже голоса, увязывавшие нравственный упадок монастырской жизни именно с обладанием вотчинами. Только через отказ от этой собственности, настаивали приверженцы такого мнения, можно будет исправить ситуацию.

К началу XVIстолетия сторонники подобного взгляда (олицетворяемые Нилом Сорским) и защитники существования церковных вотчин (чьим идеологом был Иосиф Волоцкий) составили два непримиримых лагеря. В 1503 г. в Москве проходил собор духовенства, на котором великий князь Иван Третий внезапно предложил присутствующим решить, не пора ли избавить монастыри от их поместий. В результате, большинство поддержало Иосифа Волоцкого, один из характерных аргументов которого звучал так: «Аще у монастырей сел не будет, как честному [то есть уважаемому] и благородному человеку постричися? И если не будет честных старцев, отколе взять на митрополию, или архиепископа и на всякия честныя власти? А коли не будет честных старцев и благородных, ино вере будет поколебание».

Собор постановил: церковные обладатели вотчин «не смеют отдавать или продавать стяжания Божии, нареченная и данная Богу». А правителям напомнил о том, что прав русской церкви на такую собственность не оспаривали, мол, даже монгольские завоеватели.

Кстати, благосостояние волоколамской Успенской обители Иосифа Волоцкого и зиждилось в основном на том, что туда предпочитали постригаться «благородные» (внося, соответственно, вклад своими поместьями). Однако для преумножения богатств монастыри использовали и чисто коммерческие возможности. К примеру, исстари покровительствуемый властителями Троице-Сергиев не раз выказывал образцы предприимчивости и, в частности, при Иване Грозном выхлопотал себе право иметь речное судно, на котором возил из Астрахани по Волге, а также Оке рыбу и соль, причем торговал ими беспошлинно.

Правда, такая деятельность вызвала у царя знаменитые вопросы, которые он огласил по пунктам в начале 1551 г. собравшемуся в Москве церковному собору (впоследствии названному Стоглавым – по числу главок в сборнике итоговых решений). К примеру, 15-й из них содержал в себе не только вопрос, но и обрисовывал ситуацию: «В монастыры Боголюбцы, дают душам своим и родителем на поминок, вотчинныя села, и прикупы, а иныя вотчины собою покупают в монастырь, а иныя угодья у мене припрашивают; и поимали по всем монастырем многия… Где те прибыли, и кто тем корыстуется; да тарханныя и несудимыя и льготныя грамоты у них же о торговлях без пошлины, чернецы по селом живут, да в городех тяжутся о землях».

А в следующем пункте Иван Четвертый предлагал собравшимся обсудить еще более щекотливый вопрос «О Церковной и монастырской казне еже в росты дают». Ведь «Божественное писание», сетовал он, «и миряном мздоимство возбраняет, нежели церквам Божиим деньги в росты давати, и хлеб, в монастырь, где – то написано во святых правилех?».

В итоге, решения Стоглавого собора, в частности, гласили: архиереям, монастырям и храмам не позволяется приобретать селения без позволения царя. Три десятилетия спустя очередной соборный «приговор» вновь объявил еще более жесткий запрет духовенству: «…митрополиту и владыкам или монастырем земель не покупати, и в закладе не держати: а кто после сего уложенья купит землю, или закладную учнет за собою держати, и те земли имати на государя». Одновременно духовенство заставили отказаться в пользу казны от имений, находившихся в ту пору у него в залоге. Однако и после этого у церкви оставалось в собственности, как утверждал сам Иван Грозный, не менее трети земель Московского царства.

 

Соловецкий монастырь

Соловецкий монастырь
Миниатюра из «Жития Зосимы и Савватия Соловецких» ХVII в.
Бумага, темпера. Собрание Вахрамеева, № 71, л. 1. ГИМ. 

 

Соловецкий  монастырь,  основанный  в  ХV  веке  на  берегу  Белого  моря,  был  одним из богатейших землевладельцев Севера. На миниатюре изображен монастырский комплекс в виде плана. Довольно точно переданы основные постройки монастыря, окруженного каменной стерной. В верхней и нижней частях миниатюры, вне стен монастыря запечатлены жилые двухэтажные дома и плывущие суда, принадлежавшие монастырю.

«И под суд к нему приходить»

Несмотря на попытки сдержать расширение церковных поместий, они все равно продолжали прирастать. По-прежнему монастыри получали пожертвования от частных лиц (да и пожалования от монархов) вотчинами, так что иные из них владели десятками селений с сотнями, а то и тысячами крестьян.

При этом на землях разных обителей действовала далеко не однородная судебная система. Например, у одних монастырей суд и расправу в вотчинах вершили духовные лица, у других – светские. Последние то имели право действовать самостоятельно, то должны были производить любые разбирательства лишь в присутствии специальных выборных из крестьян.

При этом в XVIи XVII веках вопрос подсудности населения церковных вотчин был вообще очень запутан (чем нередко пользовались на местах светские власти, превышая собственные полномочия). Так, даже фактический правитель государства патриарх Филарет счел необходимым оформить от имени своего сына, царя Михаила, «несудимую грамоту», предоставлявшую только главе церкви соответствующие полномочия в пределах патриаршей области. Однако эта так называемая область представляла собой отдельные вотчины, разбросанные фактически по всей Руси. Иные из них были анклавами в епархиях, причем тамошние архиереи нередко тоже располагали подобными документами за царской подписью, отчего то и дело возникали недоразумения.

К тому же, жалованных грамот было столь много, а давность их выдачи порой была так велика, что об их существовании местные власти иной раз просто не знали. В итоге, жителям церковных вотчин порой предъявляли об одном и том же сразу несколько решений и распоряжений, противоречащих друг другу.

Правда, неразбериха эта иногда играла на руку и крестьянам. Характерный образчик дает, например, послание царя Михаила Федоровича, датированное «лета 7140 (т. е. 1632 г. по современному календарю) февраля в 3 день» и адресованное управляющему дворцовой волостью Ярославского уезда: «Бил нам челом… поп Семен, а сказал: дано де ему наше жалованье… старинная деда и отца его деревня Починок, и тое де деревни крестьяне… его попа лают всякою неподобною лаею, и бьют, и ни в чем его не слушают, и дохода никакова ему не платят, и изделья не делают…». В итоге, царь дает своему управляющему наказ: «И будет так, как нам поп Семен бил челом, и деревня и крестьяне будут церковные, – и как к тебе ся наша грамота придет, и ты б… крестьяном велел попа Семена во всем слушать, и под суд к нему приходить, и доходы всякие велел им платити ему попу, и изделье делати… А будет учнут его во всем ослушатца, и ты б велел их за ослушанье бить батоги». Послание заканчивается повелением, чтобы адресат, скопировав его «слово в слово, оставил у себя, а подлинную грамоту отдал попу Семену вперед для иных наших приказных людей».

Впрочем, в церковных кругах, по-видимому, еще и злоупотребляли своими привилегиями. Так, в 1641 г. дворяне и «дети боярские» из разных городов представили царю челобитную, в которой, жалуясь, в частности, на архиереев и настоятелей монастырей, просили справедливого рассмотрения тяжб о беглых и вывозных людях и крестьянах. Среди прочего жалобщики сетовали: «…указано на патриарших и на митрополичьих и на владычних приказных людей и на крестьян, и на монастыри, в обидах и во всяких исковых делех суд давати на три срока, на Семен день, на Рождество Христово, на Троицын день, и им де на те сроки к Москве приезжати не мочно, что в то время живут по службам; да и в городех на их слуг и на крестьян также суда не давать; а они из за них людей и крестьян вывозят и землею их владеют насильством, и людем их и крестьяном всякие обиды делают; а от суда отнимаются теми указными сроки, и против того поклепав на них ищут большими монастырскими иски; и Государь бы их пожаловал, на патриарших и на митрополичьих и на владычних приказных людей и на крестьян, и на Троицкий и на иные монастыри, в их обидах и насильствах, велел суд давати безсрочно, с верою с крестным целованием, а не с жеребья, и в насильствах крестьянских, которых вывезли, велел свой Государев указ учинить». (Поясним: жребий приходилось тянуть, если сразу обе тяжущиеся стороны изъявляли желание дать в доказательство своей правдивости присягу.)

Челобитная эта отчасти была удовлетворена – вскоре царские власти отменили упомянутые в жалобе ограничения по срокам. Однако подсудность дел, связанных с церковными поместьями, так и оставалась неоднородной. Поэтому самым надежным судом при спорах, затрагивающих духовных лиц и их собственность, виделся непосредственно «Государев». Хотя даже чисто пропускные его способности по понятным причинам оставляли желать лучшего.

Тем не менее, в церковном ведомстве вплоть до XVIIIвека сохранялись выглядевшие все более нелепо обычаи своего рода экстерриториальности, когда, например, основатели монастырей, а также их крупные вкладчики считали опекаемые ими обители своей собственностью. Поэтому они отказывались признавать там власть как епархиальных, так и местных светских администраторов.

«Все, что они приобретают сверх ежедневных потребностей, отбирают помещики, или их управители»

При следующем царе, Алексее Михайловиче, богатство церковных заведений отнюдь не пошло на убыль. Так, доходы одной только Троице-Сергиевой лавры в начале второй половины XVIIв. равнялись примерно трети доходов самого монарха.

Церковь к тому времени превратилась в крупнейшего помещика Московского государства и, соответственно, владельца крепостных душ. Как свидетельствовал англичанин Сэмюэл Коллинз (SamuelCollins), который с 1659 по 1666 год был врачом Алексея Михайловича и при этом снискал себе расположение патриарха: «Во время войны он [царь] займообразно пользуется церковною казною, и возвращает занятое adGraecasCalendas[лат. «до греческих календ», то есть никогда], а без таких займов доходы его были бы недостаточны, потому что почти две трети Царства принадлежит Церкви».

 

Царь Алексей Михайлович утверждает Соборное Уложение. Гравюра художника Б. Чорикова. ХIХ в.

Царь Алексей Михайлович утверждает Соборное Уложение.
Гравюра художника Б. Чорикова. ХIХ в.

 

Между тем светские власти снова и снова пытались ограничить право духовенства владеть селениями. Еще в 1649 г. Земский собор принял так называемое Уложение (свод законов и правил), в котором среди прочего предписывалось «Патриарху, и Митрополитом, и Архиепископом, и Епископом и в монастыри ни у кого родовых и выслуженных и купленных вотчин не покупати, и в заклад не имати, а за собою не держати, и по душам в вечной поминок не имати никоторыми делы». Подобный запрет провозглашался и в отношении отрекшихся от мира: «А постригшися будучи в монастыре, за собою вотчин отнюдь не держать».

Вскоре создали особый Монастырский приказ, чье главное предназначение объяснялось в Уложении так: «…Государь Царь и Великий Князь Алексей Михайлович всея Русии, по челобитью Стольников, и Стряпчих, и дворян Московских, и городовых дворян, и детей Боярских, и гостей, и гостиныя и суконныя и иных разных сотен и слобод и городовых торговых и посадских людей, указал монастырскому приказу быть особно, и на Митрополитов, и на Архиепископов, и на Епископов, и на их приказных и дворовых людей, и на детей Боярских, и на их крестьян, и на монастыри, и на Архимандритов, и Игуменов, и на Строителей, и на Келарей, и на Казначеев, и на рядовую братью, и на монастырских слуг, и на крестьян, и на попов, и на церковной причет, во всяких истцовых искех суд давати в монастырском приказе».

Однако желанной унификации, чтобы «всяких чинов людем от большаго и до меньшаго чину суд и расправа во всяких делех всем были ровно» не получилось уже хотя бы потому, что суд над жителями патриарших вотчин по-прежнему был во власти исключительно церковного первоиерарха. Вдобавок, противодействие новому учреждению со стороны архиереев и настоятелей монастырей (имевших, конечно же, достаточно рычагов влияния) оказалось столь сильным, что порой практически сводило на нет его реформаторскую задачу. Достаточно сказать, что даже спустя десятилетие после учреждения Монастырского приказа архиереи подавали царю прошения о том, чтобы «духовнаго чина людей, также архиепископских и монастырских крестьян воеводам, кроме архиерея, ни в каких делах не судить». И Алексей Михайлович выдавал им такие грамоты.

В общем, хотя Монастырский приказ просуществовал до XVIII века (с перерывами, поскольку его трижды открывали и закрывали), круг его деятельности всегда оставался неустойчивым, а права расплывчатыми – в том числе и благодаря интригам против него церковников. По сути единственной задачей, которая неизменно сопутствовала его работе, оставался сбор денег и контроль за отбыванием казенных повинностей.

Например, в 1653 г. настоятелям монастырей приказано было отправить в Москву кузнецов, а в 1658-м все церковные вотчины обязали выявить у себя портных и скорняков, отобрать из каждых десяти двух лучших и прислать их в столицу для «приказных царских дел». В том же году вышло распоряжение «со всех монастырских вотчин собрать… служилых людей с 50 дворов по 2 рублев за человека, а с перехожих по 13 алтын по 2 деньги з двора». Такие сборы объявлялись в дополнение к постоянным податям, которых, по свидетельству современника, собиралось в год с архиерейских и монастырских крестьян до 20 тысяч, «а расход тем деньгам бывает против того, куда понадобится, что и из иных приказов, и куды Царь расположет».

Так, в годы затяжной русско-польской войны (1654 – 1667) и деньги, и люди требовались, разумеется, для армии. Скажем, в новгородской епархии собирали в 1655 г. в церковных вотчинах с каждых 50 дворов «по служивому человеку, на добром коне, с карабином, с парою пистолей и с саблею». Причем на содержание этих воинов церковники обязаны были еще и приготовить «запас» на год вперед. Кроме того, за время войны православные архиереи по собственному почину присоединили к царским войскам 20-тысячную армию, набранную в основном из монастырских служек (то есть принадлежавших им крестьян), но полностью вооруженную и снабженную лошадьми.

Кстати, в документах Монастырского приказа сохранились сведения о том, что в 1662 г. за 476 монастырями числилось 87907 крестьянских и бобыльских (то есть безземельных крестьянских) дворов. Однако эта цифра не учитывает патриаршие и архиерейские вотчины, а также поместья монастырей, подчиненных непосредственно патриарху.

 

 

Зато, например, известно, что патриаршие крестьяне в 1650-е и 1660-е годы платили (не считая добавочных оказий) царскую подать «по четыре деньги со двора». Причем столько же в той же патриаршей области причиталось в пользу казны «с попова двора», а казаки и стрельцы уплачивали вдвое меньше. О том, как это отражалось на крепостных жителях, оставил свидетельство тот же Сэмюэл Коллинз: «…русские крестьяне находятся в совершенном рабстве, заботятся только о том, что наполняет желудок, а все, что они приобретают сверх ежедневных потребностей, отбирают помещики, или их управители».

В 1667 г. церковный собор под давлением царя ввел в епархиях единообразные суды в отношении как самих духовных, так и подвластных им лиц. Отныне все монастыри (за исключением подотчетных напрямую патриарху) формально подчинили епархиальным властям. Таким образом, права и духовенства, и принадлежавших ему крестьян были относительно унифицированы. Кроме того, собор запретил монахам лично владеть недвижимостью, предписав, что если иноки впредь нарушат монашеский обет нестяжательности, то «патриаршеская власть и царская держава велят таковая монашеская стяжания взяти и раздати нищим». Однако запрет не коснулся соответствующих прав самих обителей.

Десять лет спустя уже при царе Федоре Алексеевиче был упразднен Монастырский приказ. Церковные вотчины опять избавились на два десятилетия от вмешательства извне, но жизнь их населения, по-видимому, мало походила на идиллию. Характерный документ тех времен гласит: «От великого господина святейшего кир Иоакима Московского и всея Росии и всех северных стран патриарха Дмитровского уезда Николаевского Песношского монастыря игумену Корнилию. В нынешнем во 196 [1688] году в сентябре месяце били челом нам святейшему патриарху тогож Николаевского Песношского монастыря слушки и крестьяня на тебя игумена в обидах и в налогах и в побоях и во взятках…». В результате, объясняет патриарх, решено «челобитью на тебя служнему и крестьянскому не верить, а челобитчиков… перевесть в кашинскую Николаевского Песношского монастыря вотчину…». Остальных, не замешанных непосредственно в жалобе на игумена служек этого монастыря, церковный первоиерарх велит предупредить, «чтоб они жили в монастыре не мятежно, и ложного челобитья на игуменов не составливали. А будет учнут впредь чинить мятеж и челобитье составливать, и им быть в жестоком наказании и в ссылке».

«А на ослушниках править с великим поспешением»

Вновь натиск на церковные привилегии, а заодно и на имущество начал Петр Первый, рассудив, что «деньги не малыя, а где те деньги у них на какие расходы, того не ведомо». Вскоре после смерти последнего в имперскую эпоху российского патриарха этот царь ликвидировал патриаршие учреждения и восстановил Монастырский приказ, передав под его управление все архиерейские и монастырские вотчины.

В ведении возрожденного приказа, чьи права и компетенция при Петре только росли, оказалось около полутораста тысяч крестьянских дворов. Воскресшее ведомство начало перепись этого гигантского хозяйства, продолжавшуюся с 1701 по 1707 год. Результаты ее оказались далеко не полными, поэтому в 1710-м провели еще один пересчет. Кроме того, пять лет спустя церковные вотчины не обошла и так называемая «ландратская» (по названию должностных лиц) перепись, а в 1719 г. в империи провели первую «генеральную ревизию» населения. Тем не менее, даже в 1720-м у правительственных чиновников был разнобой в сведениях о числе дворов в церковных имениях: их насчитывали от 144 492 до 153 254.

Не сумев пересчитать церковные богатства, власти, тем не менее, принялись рьяно облагать их податями и повинностями. Сбор таковых производили обычно «ведомцы» Монастырского приказа (которым, кстати, не давали засиживаться на одном месте, с регулярной частотой переводя на другие). Однако если где-то образовывалась задолженность, в эту местность приезжала специальная команда, получившая приказ «доправить» недоимку. Как правило, начинались избиения и пытки. Сбор налогов, чья величина, к тому же, зачастую совершенно не обосновывалась экономически, превращался в насильственное вымогательство на государственном уровне.

При этом такие сборщики имели перед собой лишь сиюминутную цель – собрать как можно больше. О том, как такой подход отразится на благосостоянии крестьян, никто не думал. Неудивительно, что недоимка продолжала расти, а количество населенных дворов в церковных вотчинах начало стремительно сокращаться – жильцы их попросту разбегались. К примеру, в 1706 г. Монастырский приказ докладывал царю о том, что «многие монастырские крестьяне разбежались, а иные вымерли, и дворы их ныне пусты, a всякие денежные и хлебные сборы правят за беглых и умерших и за пустые дворы на оставшихся крестьянех, и в том есть не малая тягость». Чиновники просили, «чтобы за пустые дворы на оставшихся никаких сборов не править». Вняв их доводам, Петр наложил резолюцию: «Отложить до перепищиков».

 

 

Однако последовавшая затем перепись 1710 г., проводившаяся за счет самих церковных крестьян, уже благодаря этому стала для них дополнительным бременем. Вдобавок, она еще больше запутала учет хозяйств, поскольку ввела новое деление на группы, хотя при этом продолжало действовать и старое. В результате, раскладка податей по дворам нередко оказывалась завышенной.

Мало того, местные власти, получая из столицы предписания собрать определенное количество податей, с этой целью вторгались порой и в церковные вотчины. Возникали ситуации, когда тамошним крестьянам приходилось дважды платить один и тот же сбор – и губернским чиновникам, и «ведомцам» Монастырского приказа.

В документах последнего сохранились образчики того, сколь разнообразны были при Петре даже узаконенные финансовые тяготы населения церковных имений: «Лета 1717 февр. в 7 д[ень]. по указу Великого Государя Царя и Великого Князя, всеа великия и малыя и белыя России Самодержца… на нынешний 717 год с вотчинных крестьян с двороваго числа по окладу оброчныя со всяких окладных статей ж в разные приказы подати, а имянно:

в военный по полуполтине, в адмиралтейской корабельных по четыре алтына с деньгою, в ямской ямских ж полоняничных по гривне, на наем подвод по два алтына, в земской рекрутом по два алтына, набору монастырскаго приказу драгуном на жалованье по одинадцати алтын по четыре деньги, на корм драгунским лошадям и на подъем каменыцикам и кирпичникам по три алтына по две деньги, за пустые дворы по пяти денег, на известное сжение по полосмы деньги, на дело кирпича и на покупку к городовым делам припасов по два алтына по четыре деньги, в приказ большаго дворца на покупку конских кормов по пяти алтын, — всего по рублю по одинадцати алтын по полторы деньги с двора, да с тех же с новоположенныхъ всяких платежей московской губернии на нынешние расходы по деньге, да на канцелярию по две деньги на рубль, да по новосостоятельному указу на канцелярию на дачу судье и приказным людем, которым велено сбирать, ландратом по гривне да по четверику хлеба, также и на прошлые годы из доимки всякия ево Великого Государя подати и оброчные деньги велеть сбирать, а на ослушниках править с великим поспешением и присылать в Монастырской Приказ немедленно…».

Поясним, что окладными именовались основные казенные сборы, занесенные в начале 1700-х в специальный реестр – «табель окладов» (отсюда их другое название, «табельные»). Кроме них Монастырский приказ взимал еще «повсягодные (то есть постоянные налоги, введенные позже составления табели окладов и потому в нее не вошедшие), «канцелярские», «запросные» и оброчные.

К примеру, ежегодный сбор в Военный приказ до 1705 г. взимался лишь по случаю войны, но затем стал постоянным. А вышеупомянутый налог «в приказ большаго дворца на покупку конских кормов» собирали только с жителей церковных вотчин. Среди окладных стоит упомянуть еще сбор с торгующих крестьян – 10 процентов с капитала.

«Повсягодных» налогов было не меньше, чем табельных. Среди них помимо приведенных выше были: «на канальное дело», сбор армейским полкам на «мясоедные дни», «на дачу работникам в Санкт-Петербурге» (то есть строителям новой столицы) и т. п. Мало того, повсягодным был и сбор в пользу самих сборщиков податей.

«Запросные» налоги вводились столь часто, что с течением времени составить их перечень не смог бы никто. С помощью этих сборов правительство финансировало едва ли не любые государственные потребности. Казенные запросы требовали как непосредственно денег, так и хлеба, сена, лошадей, плотницких инструментов, леса, угля, войлока и пр. Помимо общегосударственных запросных сборов существовали еще и таковые, взимавшиеся только по ведомству Монастырского приказа.

В числе оброчных был, например, сбор с владельцев бань. Кроме того, исключительно с церковных вотчин взималось также немало совершенно специфических пошлин, вроде «в Успенской девичь монастырь великой государыне благородной царевне и великой княжне иноке Маргарите Алексеевне» (монашеское имя сестры царя по отцу, Марфы). Помимо этого, церковные крестьяне обязаны были отбывать общегосударственные повинности (рекрутскую, ямскую и другие), а также наряды по поставке «работных людей». Нередко с них вместо этого тоже предпочитали собирать деньги, однако известны случаи, когда жителей духовных имений даже заставляли работать на государственных заводах.

Побеги, волнения и бунты

Поначалу, воссоздав Монастырский приказ, власти изъяли у него немало бывших церковных вотчин и отдали их в распоряжение других ведомств. Затем, когда эти поместья были истощены и превратились в обузу, их начали возвращать под крыло Монастырского приказа.

Однако некоторые имения оказались отторгнутыми безвозвратно, поскольку Петр Первый раздал их частным лицам «в вечное владение». В числе новых хозяев, разумеется, не раз фигурировали царские любимцы – «князь Меньшиков», фельдмаршал Шереметев, «барон Шафиров», «граф Строганов». Но среди обретших такую собственность мелькали в списках, к примеру, и певчие дьяки, получавшие иной раз бывшую церковную недвижимость с пометой «вместо жалованья». Бывало также, что духовные селения при Петре оказывались, как гласили документы, «приписаны к волостям Его [либо «Ея»] Величества».

Между тем, оставшимся монастырскими крестьянам теперь приходилось работать не только на духовенство. Светские власти стали отправлять в обители больных (в том числе военных инвалидов, а иной раз и умалишенных), нищих и даже приговоренных к каторжным работам, но не способных к труду. Это прибавило занятий судейским чиновникам Монастырского приказа, хотя чаще всего в статистике преступлений, рассматривавшихся этим учреждением, фигурировали дела о побегах крестьян.

В начале 1720 г. в России был создан «Святейший Правительствующий Синод», которому отныне непосредственно подчинялся Монастырский приказ, переименованный через четыре года в «камер-контору синодального правительства». Уже при новом монархе, Екатерине Первой, это учреждение становится «коллегией экономического синодального правления», а затем вместо «экономического» именуется «экономии».

 

 

Вновь вопрос о доходах церковных вотчин обострился в 1732-м, когда выяснилось, что за пять лет там накопилась почти 85-тысячная недоимка. В следующее пятилетие, несмотря на регулярное выколачивание долгов посредством воинских команд, ее удалось сократить меньше чем наполовину. Следствием этого стал в 1738 г. указ императрицы Анны Иоанновны о передаче коллегии экономии от синода в ведение сената. Как объяснили духовному ведомству от имени царицы, «собирание и выбирание недоимок – дело светское, а Св. Синод и без того важнейшими духовными делами весьма отягощен».

Для церковных крестьян опять настало кошмарное время «правежа». По-видимому, взять с духовных вотчин в ту пору действительно было нечего: податной долг сократили за три года почти втрое, но взыскать его полностью так и не смогли. Вступившей в 1741 г. на престол Елизавете Петровне синод подал петицию, в которой обрисовал мрачнейшую картину благосостояния архиерейских «домов» и монастырей из-за ситуации с разоренными церковными вотчинами. Результатом стало повеление императрицы «отставить ту коллегию [экономии]».

Церковные вотчины в 1744-м опять передали в распоряжение церковных властей. Обретя вновь экономическую базу, монастыри перестали содержать отставных солдат. Однако жизнь церковных крестьян возврат к старому явно не улучшил: в духовных имениях все чаще происходили волнения и бунты. Все это вынудило синод издать в 1756 г. предписание, согласно которому земли, обрабатываемые для монастырских нужд, надлежало передать крестьянам, разделив между ними поровну.

Однако на местах синодальное решение не спешили исполнять. Вместо этого стараниями духовных учреждений возбуждались дела о неповиновении крестьян. Такого рода дел накопилось столь много, что сенату пришлось учредить специальную комиссию для их разбора.

В итоге, 6 октября 1757 г. последовал указ царицы об установлении контроля за доходами и тратами духовных вотчин. Основные его положения обозначены в заглавии: «Об устройстве управления монастырскими и архиерейскими имениями на следующих началах: об управлении теми деревнями не монастырскими служками, но отставными штаб или обер-офицерами; о переложении их в помещичьи оклады и о сборе нового дохода сего на монастыри, но с строгим наблюдением, чтобы на них не расходовалось более положенного по штату; о хранении излишков в доходах особо, с запрещением расходовать оные без Именнаго указа; о взятии из тех излишков денег, следовавших за прошлые годы на содержание при монастырях отставных [военных] чинов и об отделении впредь ежегодно таковых денег; об учреждении инвалидных домов на собираемые с тех имений доходы и о помещении в банк остающихся за расходом денег».

Выполнение этого указа затянулось на годы, а синод тем временем пытался уладить ситуацию, предлагая установить сумму, которую церковные учреждения обязаны будут ежегодно тратить на богоугодные заведения. Торг не окончился до самой смерти императрицы Елизаветы, однако следующий правитель, Петр Третий, сдвинул дело с мертвой точки. Он не только исполнил ставший волокитным указ предшественницы, но и велел закрыть дела о волнениях крестьян в духовных вотчинах. Кроме того, император возродил коллегию экономии, подчинив ее опять сенату. Эти распоряжения вызвали бурю недовольства в церковном стане и вскоре даже были использованы для оправдания государственного переворота, приведшего к свержению Петра Третьего.

Утешительные выплаты

Вступившей на престол летом 1762 г. благодаря перевороту Екатерине Второй вскоре пришлось тоже заняться церковными вотчинами. К началу ее правления тамошние жители были второй по численности категорией среди крестьян империи – одних только мужчин насчитывалось около миллиона (а с учетом членов их семей это число возрастало более чем вдвое). При этом в крестьянском сословии Новгородской губернии доля экономических составляла свыше четверти, в Московской – немногим более одной пятой, а, например, в Воронежской – чуть превышала пять процентов.

 

 

Крупнейшими владельцами церковных крестьян были по-прежнему архиерейские «дома» (кафедры) и отдельные монастыри. Так, Новгородской кафедре (самой богатой в ту пору среди архиерейских домов) принадлежало около 21500 мужских душ, а Троице-Сергиевой лавре – 106 тысяч (по другим подсчетам, более 150 тысяч), считая вместе с ее филиалами. Для сравнения, крупнейший дворянский помещик того времени, граф Петр Шереметев, считался собственником 64 с лишним тысяч душ. Вообще, в десятке крупнейших владельцев крепостных крестьян России в середине XVIII в. лишь трое были частными лицами, семь остальных мест занимали монастыри. Например, Саввино-Сторожевский владел более чем 16 тысячами душ мужского пола, московский Новодевичий почти 14-ю с половиной тысячами, подмосковному Новоиерусалимскому монастырю принадлежало около 13700 крестьян (без учета женщин).

Всего через полтора месяца после своего воцарения императрица подписала указ «Об отдаче архиерейских и монастырских деревень по прежнему в управление духовным», где объявлялось и о решении опять «отставить» коллегию экономии. Тем не менее, документ этот не оставлял тему закрытой. Несмотря на присутствовавший в нем пассаж «Не имеем Мы намерения и желания присвоить себе церьковныя имения», там объявлялось и об учреждении непосредственно при царице специальной комиссии, призванной «в совершенство привести учреждение всего духовнаго штата». Спустя девять месяцев очередной императрицын указ возродил «отставленную» коллегию экономии, объяснив, что сделать это рекомендовала та самая комиссия.

Поводов для такого реверанса хватало. Недоимка в духовных имениях исчислялась в 1762 г. уже более чем 355 тысячами рублей. К тому же, в церковных вотчинах к тому времени так и не удалось восстановить спокойствие. Сохранились жалобы, в которых экономические крестьяне, например, сетуют на ситуацию, когда «работали всякие, как летние, так и зимние работы безсходно», не имея, таким образом, возможности уделить время собственному хозяйству. В результате, свои «пашенные земли запустели, тако ж и сенные покосы лесом поросли, и от тех работ произошли в великое отягощение и нужду».

Мало того, церковные крепостные регулярно жаловались властям на побои, унижения и издевательства, которые они терпели от своих владельцев. К примеру, монастырские крестьяне из Нижегородского уезда рассказывали о том, что местный архимандрит «завсегда мужеский пол в цепи сажает, мучит и плетьми бьет безвинно». Крепостные, принадлежавшие тюменскому монастырю, описывали, как его начальник «немилостивно» их «плетьми бил, в студеные чуланы садил». От муромского протопопа крестьянам тоже доставались «разорение и смертные побои».

Наконец, 26 февраля 1764 г. вышел указ «О разделении духовных имений», к которому прилагался «манифест о подведомстве всех архиерейских и монастырских крестьян коллегии экономии и штатов по духовной части». Эти документы окончательно изъяли населенные земли из достояния духовенства.

 

 

В указе Екатерина Вторая объясняла, что ее решение - -это не более, чем итог усилий плеяды российских монархов, начиная с Алексея Михайловича, которые пытались упорядочить управление церковной собственностью, поскольку оно, мол, было в тягость самому духовенству. Приводились там и проникновенные примеры того, на какие цели правительство намерено пустить доходы от бывших духовных имений, а именно «из сборов с бывших монастырских крестьян часть назначить больным, престарелым, дряхлым и за веру и за любовь, по ревности к отечеству, в тяжкой военной, морской и сухопутной службе раны получившим, а также на пенсии верно и долговременно служившим и без пропитания оставшимся офицерам, на инвалидов, госпитали, богадельни и на многия по смерть временныя дачи, также вдовам и сиротам».

Архиерейским домам и монастырям (последние, как и епархии, отныне, разделили, подобно чиновникам, на классы) в утешение назначалось ежегодное денежное содержание в качестве компенсации за потерянные вотчины. (Притом что их немалые доходы от чисто церковной деятельности остались в полном распоряжении духовенства.) Так, новгородской кафедре насчитали 11031 рубль и 20 копеек. У московского архиерейского дома утешительная сумма оказалась меньше – 7510 рублей и 85 копеек («потому что в Москве хлеб и прочая провизия против Санктпетербурга и Новагорода весьма дешевле бывает»). Троице-Сергиевой лавре полагалось 10070 рублей, московскому женскому Новодевичьему монастырю, причисленному к первоклассным, предложили чуть более двух тысяч, а кремлевскому Успенскому собору – 2752 рубля.

Общие ежегодные выплаты на содержание кафедр, монастырей и храмов составили свыше 400 тысяч. При этом в 1770-х – начале 1780-х годов казна ежегодно получала от бывших церковных вотчин более миллиона трехсот тысяч рублей. Впрочем, архиерейским домам и монастырям оставили и часть угодий, в том числе «рыбныя ловли, земли для сена и пастьбы лошадей и скота довольныя».

Бывшим церковным крестьянам правительство тоже преподнесло подарок. Взимаемый с них денежный оброк повысили с рубля до полутора, причем в дальнейшем во время правления Екатерины он продолжал расти. Впрочем, экономических крестьян, похоже, обрадовал и такой поворот событий, во всяком случае, бунты в некогда духовных поместьях практически прекратились.

В 1786-м секуляризация церковных вотчин распространилась на малороссийские (т. е. расположенные на Украине) монастыри, где она до того не проводилась. В том же году коллегию экономии упразднили, а числившихся под ее опекой представителей самого многочисленного в державе сословия перевели в разряд государственных. Однако история экономических крестьян на этом не закончилась.

Веками из их рядов архиерейские дома и монастыри набирали себе обслугу. Некоторым ее представителям в итоге удавалось устроиться совсем неплохо. К примеру, в XVIIIстолетии очевидец живописал жизнь этой публики так: «…состоящие при [церковных] властях и монастырях, в тунеядстве находящиеся, служки… почти всем собираемым многочисленным с крестьян доходом довольствуются, и их уже столько умножилось, что и службу свою при архиерейских домах по временам года отправляют, а иные и никогда, но сами господами живут и, разными воровскими образами присовокупляя богатство, дочерей своих за дворян и офицеров с великим приданым выдают, а иные чужими именами и деревни себе покупают».

Однако подавляющее большинство таких служителей, даром что избавленных «от податей и рекрутства», бедствовало. Кроме того, от служек тоже регулярно шли жалобы властям на жестокое с ними обращение. К 1764 г. их положено было иметь по церковному штату около четырех тысяч. На деле же штатных оказалось несколько меньше, зато при архиерейских домах, монастырях и храмах обнаружилось свыше 17 тысяч сверхштатных служек.

Секуляризация церковных вотчин отнюдь не отменила существование этой группы. Уже и ставших государственными крестьян все равно посылали в услужение церковным учреждениям, где они зачастую исполняли соответствующие обязанности не одно десятилетие. Лишь после отмены в 1861 г. крепостного права правительство, наконец, предложило духовенству подыскивать себе служек не по принуждению, а по найму. И, как и столетие назад, назначило за это из казны ежегодную денежную компенсацию.

 

Источник:

Генеалогическая энциклопедия Научного центра «Редкий Элемент». 2016.

 

Литература:

Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. Т. 1. – СПб., 1841.

Коллинз С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. Год первый. № 1. – М., 1846.

Стоглав. Собор, бывший в Москве при великом государе, царе и великом князе Иване Васильевиче. – Лондон, 1860.

Горчаков М. И. Монастырский приказ. 1649 – 1725 г. – СПб., 1868.

Ростиславов Д. И. Опыт исследования об имуществах и доходах наших монастырей. – СПб., 1876.

Знаменский П. В. Руководство к русской церковной истории. – Казань, 1880.

Дьяконов М. А. К истории крестьянского прикрепления. – СПб., 1893.

Акты, относящиеся к истории тяглого населения в Московском государстве. Сост. М. А. Дьяконов. В. 2. Грамоты и записи. – Юрьев, 1895.

Голубинский. Е. Е. История русской церкви. Т. 1. Период первый, киевский или домонгольский. Первая половина тома.– М., 1901.

Т. 1. Период первый, киевский или домонгольский. Вторая половина тома.– М., 1904.

Том 2. Период второй, московский. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Вторая половина тома. – М., 1911.

Семевский В. И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины Второй. Т. 2. – СПб., 1901.

Беляев И. Д. Крестьяне на Руси. Исследование о постепенном изменении значения крестьян в русском обществе. – М., 1903.

Феодальная деревня Московского государства XIV – XVI веков. Сб. документов. – М., Л., 1935.

Акты феодального землевладения и хозяйства XIV – XVI веков. Ч. 1. – М., 1951.

Памятники русского права. В. 6. Соборное уложение царя Алексея Михайловича 1649 года. – М., 1957.

Никольский Н. М. История русской церкви. – Минск, 1990.